М. Б.

 

Дорогая, я вышел сегодня из дому поздно вечером

подышать свежим воздухом, веющим с океана.

Закат догорал в партере китайским веером,

и туча клубилась, как крышка концертного фортепьяно.

 

Четверть века назад ты питала пристрастье к люля и к финикам,

рисовала тушью в блокноте, немножко пела,

развлекалась со мной; но потом сошлась с инженером-химиком

и, судя по письмам, чудовищно поглупела.

 

Теперь тебя видят в церквях в провинции и в метрополии

на панихидах по общим друзьям, идущих теперь сплошною чередой;

и я рад, что на свете есть расстоянья

более немыслимые,

чем между

тобой и

мною.

 

 

 

 

 

Не пойми меня дурно. С твоим голосом, телом, именем 

ничего уже больше не связано; никто их не уничтожил, 

но забыть одну жизнь -- человеку нужна, как минимум, 

еще одна жизнь. И я эту долю прожил. 

 

Повезло и тебе: где еще, кроме разве что фотографии, 

ты пребудешь всегда без морщин, молода, весела, глумлива? 

Ибо время, столкнувшись с памятью, узнает о своем бесправии. 

Я курю в темноте и вдыхаю гнилье отлива.

 

И. Бродский